Неточные совпадения
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они
рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Как он, она была одета
Всегда по моде и
к лицу;
Но, не спросясь ее совета,
Девицу повезли
к венцу.
И, чтоб ее рассеять горе,
Разумный муж уехал вскоре
В свою деревню, где она,
Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть не развелась;
Потом хозяйством занялась,
Привыкла и довольна стала.
Привычка свыше нам дана:
Замена счастию она.
Не было никаких сомнений в звонкой душе Грэя — ни глухих ударов тревоги, ни шума мелких забот; спокойно, как парус,
рвался он
к восхитительной цели, полный тех мыслей, которые опережают слова.
Устал и он, Клим Самгин, от всего, что видел, слышал, что читал, насилуя себя для того, чтоб не
порвались какие-то словесные нити, которые связывали его и тянули
к людям определенной «системы фраз».
— Их держат в потемках, умы питают мертвечиной и вдобавок порют нещадно; вот кто позадорнее из них, да еще из кадет — этих вовсе не питают, а только порют — и падки на новое,
рвутся из всех сил — из потемок
к свету… Народ молодой, здоровый, свежий, просит воздуха и пищи, а нам таких и надо…
«Что делать?
рваться из всех сил в этой борьбе с расставленными капканами и все стремиться
к чему-то прочному, безмятежно-покойному,
к чему стремятся вон и те простые души?» Он оглянулся на молящихся стариков и старух. «Или бессмысленно купаться в мутных волнах этой бесцельно текущей жизни!»
— Приведи, приведи ее сюда, — встрепенулся князь. — Поведите меня
к ней! я хочу Катю, я хочу видеть Катю и благословить ее! — восклицал он, воздымая руки и
порываясь с постели.
И вот
к этакому человеку я
рвался, вполне зная, что это за человек, и предчувствуя даже подробности!
Я сел; лошади вдруг стали ворочать назад; телега затрещала, Затей терялся; прибежали якуты; лошади начали бить; наконец их распрягли и привязали одну
к загородке, ограждающей болото; она
рванулась; гнилая загородка не выдержала, и лошадь помчалась в лес, унося с собой на веревке почти целое бревно от забора.
Орудия закрепили тройными талями и, сверх того, еще занесли кабельтовым, и на этот счет были довольно покойны. Качка была ужасная. Вещи, которые крепко привязаны были
к стенам и
к полу, отрывались и неслись в противоположную сторону, оттуда назад. Так задумали оторваться три массивные кресла в капитанской каюте. Они
рванулись, понеслись, домчались до средины; тут крен был так крут, что они скакнули уже по воздуху, сбили столик перед диваном и, изломав его, изломавшись сами, с треском упали все на диван.
Шкуна возьмет вдруг направо и лезет почти на самый берег, того и гляди коснется его; но шкипер издаст гортанный звук, китайцы, а более наши люди, кидаются
к снастям, отдают их, и освобожденные на минуту паруса хлещут, бьются о мачты,
рвутся из рук, потом их усмиряют, кричат: «Берегись!», мы нагнемся, паруса переносят налево, и шкуна быстро поворачивает.
Алеша подошел
к нему, склонился пред ним до земли и заплакал. Что-то
рвалось из его сердца, душа его трепетала, ему хотелось рыдать.
И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть
к хору и крикнуть со всеми: «Осанна!» Уже слетало, уже
рвалось из груди… я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно восприимчив.
Многие из теснившихся
к нему женщин заливались слезами умиления и восторга, вызванного эффектом минуты; другие
рвались облобызать хоть край одежды его, иные что-то причитали. Он благословлял всех, а с иными разговаривал. Кликушу он уже знал, ее привели не издалека, из деревни всего верст за шесть от монастыря, да и прежде ее водили
к нему.
Бедный гость, с оборванной полою и до крови оцарапанный, скоро отыскивал безопасный угол, но принужден был иногда целых три часа стоять прижавшись
к стене и видеть, как разъяренный зверь в двух шагах от него ревел, прыгал, становился на дыбы,
рвался и силился до него дотянуться.
Я, стало быть, вовсе не обвиняю ни монастырку, ни кузину за их взаимную нелюбовь, но понимаю, как молодая девушка, не привыкнувшая
к дисциплине,
рвалась куда бы то ни было на волю из родительского дома. Отец, начинавший стариться, больше и больше покорялся ученой супруге своей; улан, брат ее, шалил хуже и хуже, словом, дома было тяжело, и она наконец склонила мачеху отпустить ее на несколько месяцев, а может, и на год,
к нам.
При брауншвейг-вольфенбюттельском воине я иногда похаживал
к каким-то мальчикам, при которых жил его приятель тоже в должности «немца» и с которыми мы делали дальние прогулки; после него я снова оставался в совершенном одиночестве — скучал,
рвался из него и не находил выхода.
По счастию, схоластика так же мало свойственна мне, как мистицизм, я до того натянул ее лук, что тетива
порвалась и повязка упала. Странное дело, спор с дамой привел меня
к этому.
У конюшни, на куче навоза, привязанная локтями
к столбу, стояла девочка лет двенадцати и
рвалась во все стороны.
С тем староста и ушел. Матушка, впрочем, несколько раз
порывалась велеть заложить лошадей, чтоб съездить
к сестрицам; но в конце концов махнула рукой и успокоилась.
К рабочим он ее вымазывал никакой вражды, а только отмахивался и
рвался опять
к «проклятой панской скотине».
— Ужо в город приеду
к тебе в гости! — крикнул ему вслед Михей Зотыч, напрасно
порываясь подняться. — Там-то не уйдешь от меня… Найдем и на тебя управу!
Было ли это следствием простуды, или разрешением долгого душевного кризиса, или, наконец, то и другое соединилось вместе, но только на другой день Петр лежал в своей комнате в нервной горячке. Он метался в постели с искаженным лицом, по временам
к чему-то прислушиваясь, и куда-то
порывался бежать. Старый доктор из местечка щупал пульс и говорил о холодном весеннем ветре; Максим хмурил брови и не глядел на сестру.
Вспомним, как Андрюша Брусков
порывается учиться, как Митя стремится
к тому, чтобы «образовать себя», и как им это не удается.
Он быстро схватил со стола бокал,
рванулся с места и в одно мгновение подошел
к сходу с террасы. Князь побежал было за ним, но случилось так, что, как нарочно, в это самое мгновение Евгений Павлович протянул ему руку прощаясь. Прошла одна секунда, и вдруг всеобщий крик раздался на террасе. Затем наступила минута чрезвычайного смятения.
— Ну,
к черту бедную поселянку! Дальше! —
рвался в нетерпении Ганя.
Таких мастеров, как баснословный Левша, теперь, разумеется, уже нет в Туле: машины сравняли неравенство талантов и дарований, и гений не
рвется в борьбе против прилежания и аккуратности. Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали, которая иногда превосходила меру, вдохновляя народную фантазию
к сочинению подобных нынешней баснословных легенд.
Сначала его удивляло то, почему Феня не вернулась
к Кожину, но потом понял и это: молодое счастье
порвалось и склеить его во второй раз было невозможно, а в нем она искала ту тихую пристань,
к какой
рвется каждая женщина, не утратившая лучших женских инстинктов.
У него точно что
порвалось в душе, та больная ниточка, которая привязывала его
к жизни.
Она с своей стороны употребляла все меры, чтобы удержать Дороха около себя, а когда он
порывался уйти
к кому-нибудь на покос, она пускала в ход последнее средство — угощала своего пьяницу водкой, и Коваль оставался.
Много я странствовал, хлопотал,
рвался, надеялся в эти двадцать лет — а все ни
к чему.
Розанов был у Полиньки каждый день, и привязанность его
к ней нимало не уменьшалась. Напротив, где бы он ни был, при первом удобном случае
рвался сюда и отдыхал от всех трудов и неприятностей в уютной квартирке у Египетского моста.
Розанов направился
к скамейке и попросил для Полиньки места. Калистратова села, но, шатаясь,
рвалась вперед и опять падала
к спинке; дыхание у нее судорожно спиралось, и доктор ожидал, что вот-вот у нее начнется обморок.
Она томилась,
рвалась, выплакала все глаза, отстояла колени, молясь теплой заступнице мира холодного, просила ее спасти его и дать ей силы совладать с страданием вечной разлуки и через два месяца стала навещать старую знакомую своей матери, инокиню Серафиму, через полгода совсем переселилась
к ней, а еще через полгода, несмотря ни на просьбы и заклинания семейства, ни на угрозы брата похитить ее из монастыря силою, сделалась сестрою Агниею.
Когда душа его
рвалась в Багрово,
к умирающей матери, препятствия вырастали на каждом шагу.
— Вы, барин, курите побольше, а то ведь эти пискуны-то совсем съедят! — сказал, обертываясь
к нему, исправнический кучер, уже весь искусанный комарами и беспрестанно смахивавший кнутом целые стаи их, облипавшие бедных лошадей, которые только вздрагивали от этого в разных местах телом и все
порывались скорей бежать.
Пашенька чувствует прилив нежности, которая постепенно переходит в восторг. Она ластится
к бабеньке, целует у ней ручки и глазки, называет царицей и божественной. Марья Петровна сама растрогана; хоть и
порывается она заметить, по поводу Михея Пантелеева, что все-таки следует иногда"этим подлецам"снисходить, но заметка эта утопает в другом рассуждении, выражающемся словами:"а коли по правде, что их, канальев, и жалеть-то!"Таким образом время проводится незаметно до самого приезда дяденек.
Его высокий, неуместно громкий, насильственно спокойный голос вдруг
порвался. Прислонясь спиной
к стене, он быстрыми пальцами крутил бородку и, часто мигая глазами, смотрел на группу у койки.
Вообще, Порфирий Петрович составляет ресурс в городе, и
к кому бы вы ни обратились с вопросом о нем, отвсюду наверное услышите один и тот же отзыв: «Какой приятный человек Порфирий Петрович!», «Какой милый человек Порфирий Петрович!» Что отзывы эти нелицемерны — это свидетельствуется не только тоном голоса, но и всею позою говорящего. Вы слышите, что у говорящего в это время как будто
порвалось что-то в груди от преданности
к Порфирию Петровичу.
Впрочем, поездка в отдаленный край оказалась в этом случае пользительною. Связи с прежней жизнью разом
порвались: редко кто обо мне вспомнил, да я и сам не чувствовал потребности возвращаться
к прошедшему. Новая жизнь со всех сторон обступила меня; сначала это было похоже на полное одиночество (тоже своего рода существование), но впоследствии и люди нашлись… Ведь везде живут люди, как справедливо гласит пословица.
Но она не забыла. Каждый день по нескольку раз она открывала заветную шкатулку, перечитывала деревянное письмо, комментировала каждое слово, усиливаясь что-нибудь выжать. Может быть, он чем-нибудь связан? может быть, эта связь вдруг
порвется, и он вернется
к ней? ведь он ее любит… иначе зачем же было говорить? Словом сказать, она только этим письмом и жила.
«Ах ты, змея! — думаю себе, — ах ты, стрепет степной, аспидский! где ты только могла такая зародиться?» И чувствую, что
рванулась моя душа
к ней,
к этой лошади, родной страстию.
— Подлец, подлец, изверг! — и с этим в лицо мне плюнул и ребенка бросил, а уже только эту барыньку увлекает, а она в отчаянии прежалобно вопит и, насильно влекома, за ним хотя следует, но глаза и руки сюда ко мне и
к дите простирает… и вот вижу я и чувствую, как она, точно живая, пополам
рвется, половина
к нему, половина
к дитяти… А в эту самую минуту от города, вдруг вижу, бегит мой барин, у которого я служу, и уже в руках пистолет, и он все стреляет из того пистолета да кричит...
Люди всходят на трибуну и говорят Но не потому говорят, что слово, как долго сдержанный поток, само собой
рвется наружу, а потому что, принадлежа
к известной политической партии, невозможно, хоть от времени до времени, не делать чести знамени.
— Меня, собственно, Михайло Сергеич, не то убивает, — возразила она, — я знаю, что отец уж пожил… Я буду за него молиться, буду поминать его; но, главное, мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним в этой жизни… точно предчувствие какое было: так я
рвалась последнее время ехать
к нему; но Якову Васильичу нельзя было… так ничего и не случилось, что думала и чего желала.
— Вот все они так! — стукнул майор кулаком по столу, обращаясь
к сидевшему напротив Ставрогину. — Нет-с, позвольте, я либерализм и современность люблю и люблю послушать умные разговоры, но, предупреждаю, — от мужчин. Но от женщин, но вот от современных этих разлетаек — нет-с, это боль моя! Ты не вертись! — крикнул он студентке, которая
порывалась со стула. — Нет, я тоже слова прошу, я обижен-с.
Не дивись, князь, моей глупой речи, — прибавил Максим, потупя очи, — я не набиваюсь
к тебе на дружбу, знаю, кто ты и кто я; только что ж мне делать, коли не могу слов удержать; сами
рвутся наружу, сердце
к тебе само так и мечется!
При этом, для очистки совести, она припоминала, что один студент, с которым она познакомилась в Москве, на каждом шагу восклицал: святое искусство! — и тем охотнее сделала эти слова девизом своей жизни, что они приличным образом развязывали ей руки и придавали хоть какой-нибудь наружный декорум ее вступлению на стезю,
к которой она инстинктивно
рвалась всем своим существом.
Я тоже испугался, подбежал вплоть
к ним, а казак схватил женщину поперек тела, перебросил ее через перила под гору, прыгнул за нею, и оба они покатились вниз, по траве откоса, черной кучей. Я обомлел, замер, слушая, как там, внизу, трещит,
рвется платье, рычит казак, а низкий голос женщины бормочет, прерываясь...
Доводы Термосесова слишком соблазнительно действовали на любопытство девиц, из них то одна, то другая начали
порываться сбегать
к отцу в контору и принесть интересное письмо заезжего гостя.